Истории о доме

В 2022 году началась война. Вместе с ней для миллионов людей закончилась прежняя жизнь.

У тысяч людей буквально за несколько дней рассыпались их маленькие личные миры. Привычная реальность перестала казаться устойчивой, а будущее — понятным. Многие впервые задавали себе вопрос: что делать дальше и как вообще теперь жить?

Ощущение потери дома коснулось очень многих — независимо от того, пересекли они границу или нет.

Мы поговорили с нашими читателикс о том, что значит уехать и что значит остаться. О страхах, тревогах, потерях, чувстве вины, поиске нового дома и о том, как люди продолжают собирать свою жизнь заново — каждые по‑своему.

Часть 1. Когда дома ты уже не совсем дома.

Оставаться не значит соглашаться. Или перестать бояться. Или перестать чувствовать, как привычный мир становится всё меньше.

Для многих квир*людей жизнь в России сегодня — это постоянный поиск баланса между осторожностью и желанием оставаться собой: это маленькие сообщества взаимной поддержки, разговоры шёпотом, отменённые планы, потерянные друзья, бесконечное ожидание и попытки сохранить хоть какую‑то нормальность.

Эти истории о людях, которые остаются, потому, что пока не могут уехать или не готовы оставить тех, кого любят. Они по‑разному смотрят в будущее: кто‑то надеется однажды начать новую жизнь в другом месте, кто‑то верит, что перемены возможны здесь. Но всех их объединяет одно — стремление сохранить себя, своих близких и право однажды снова почувствовать себя дома.

Я осталась. Пока. И пытаются смириться с мыслью, что ничего в этом положении вещей не изменится.

У меня есть девушка, а у нас — питомцы. И это делает эмиграцию в десять раз сложнее. К тому же, её держит возраст матери и страх, что никто не придёт на помощь, если случится инфаркт или инсульт.

Меня держат мои любимые старики, которые доживают свой век и рассчитывают на мою любовь. А её безгранично.

И я была близка к плану переезда, была близка к смирению, что все всё примут и поймут, но солидарности в нашей маленькой семье не случилось. Поэтому, вероятно, я останусь смотреть на Московское небо, надеясь никогда не увидеть над своей головой беспилотник или боеголовку.

Да и денег нет. Нет подушки. Нет гарантии, что в передержке для беженцев мне не пырнут ножом живот, потому что я чем‑то не понравилась.

Есть вера, что стены рухнут. Но есть и ужас, что я могу умереть под завалами. Страх преобладает. И тотальная усталость и бессилие, граничащие со смирением и желанием жить всем назло. Жить в удовольствие, любить, радоваться, гулять, путешествовать по стране и находить улыбки в самом угрюмом дне.

Но это всё тяжелее делать.

Из моих друзей уехали не многие, но в основном те люди, с которыми нас связывала масса ярких событий. Я смотрю на их жизнь где‑то там, получаю истории и радуюсь — они выдохнули. Ненадолго, но смогли. Продлили свой мир.

Я начала легко отпускать тех друзей, которые уезжают. Их особо ничего и не держало. А если и держало — ослабило хватку.

Эти люди отдаляются. По понятным причинам — у них новая жизнь. Чистый лист с заметками из старой книги. У них новые друзья, новые компании, новая ментальность.

А я остаюсь. И в общем‑то правда надеюсь, что станет лучше. Что ржавые гайки лопнут, конструкция упадёт, и что самая тёмная ночь перед рассветом. Главное, не оказаться под обломками этого всего. Ведь страшно за любимых котов. Страшно за любимого человека. За себя. А ещё за массу других близких людей, которые остались вместе со мной.

Мы образовали маленький клуб "против", мы поём песни, мы шутим, мы собираемся, чтобы поделиться опасениями и поддержкой.
Мы любим свою страну, но ненавидим государство. И в глубине души не хотим покидать родные земли. И умирать молодыми не хотим.

Так что… Жива каплей оптимизма и какими‑то туманными положительными прогнозами. В основном для самоуспокоения, ведь вижу другое.

Но нас, несогласных и оставшихся, много. И мы продолжаем свою маленькую миссию неповиновения внутри этой страны.

— К., she/her, 26 лет

После 2022‑го года почти все в моем окружении эмигрировали, а я остался. Не потому что выбрал это, а потому что нет возможностей. Ищу эти возможности каждый день, работаю над собой. Как будто кричу в пустоту 4 года. Ничего не меняется. Никому ты "там" не нужен. Обидно и одиноко, особенно когда ты один, и каждый день здесь дышать становится всё сложнее. Время идёт, света не видно. То, что было когда‑то домом, теперь стало тюрьмой.

— Н., Он/она/они, 29 лет

Дом это стены осыпающейся штукатурки… Я подписался кличкой своего персонажа из "Дом в котором.." не с проста. Дом был моим домом, когда им перестала быть родная страна. Я до сих пор в России, хотя и прикладываю все усилия чтобы уехать. Я не могу чувствовать себя как дома в городе, где живу лет с пяти, только в селе, где родился, по этому моя цель боварская деревня и чтоб закаты в ней не загораживали так сильно другие дома. Но где и когда бы я ни был моим домом останется Серый Дом описанный в книге. Моим домом останутся тёплые воспоминания о людях, с которыми я обсуждал наших персонажей и их судьбы. Те два года въелись в меня так глубоко что я был бы готов вернуться в них, хотя в остальном, во всём кроме собственно. Дома это были самые тяжелые в моей жизни два года.

— Нерпа, Он/они, 19 лет

Я осталась в р*ссии. В основном, потому что застали войну ещё ребёнком. Родители в самом начале порывались ехать в Грузию, но угроза для нас была не такой явной, по сравнению с тем, чем пришлось бы пожертвовать, и постепенно все просто смирились. Отец потерял работу в международной компании, я потеряла несколько друзей, но, в общем‑то, ничего более серьёзного не случилось. Временами было до слёз обидно, что все знакомые уехали, а мы одни — нет, и я ничего не могу с этим сделать.

Почти 3 года спустя я поступил в вуз в Нижнем и вышел замуж. Самая большая удача в моей жизни — влюбиться в мужчину, будучи AFAB (человек с приписанным при рождении женским полом). Мы считываемся окружающими как счастливая гетеросексуальная пара, и о боже, какая же это серьёзная привилегия. Как же я благодарно, что мне не нужно постоянно скрывать хотя бы один из важных аспектов своего существования.

Пока что, мой дом там, где семья. Любая квартира, любой город и страна. Но, конечно, как бы мы ни держались друг за друга, оставаться здесь невозможно.

Мы живём с надеждой сбежать. Нужно только доучиться. Невыносимо думать о том, где я нахожусь сейчас и что здесь происходит. Я абстрагируюсь от р*ссийской реальности в англоязычном интернете (добрался аж до С1 таким образом), из р*сскоязычного осталась только Крапива. Люблю, когда беззаботные европейцы обсуждают археологические находки в Египте, полёт Артемис 2, выступления Алисы Лью, в общем, любые новости из этого сказочного доброго мира) Надеюсь, когда‑нибудь и мы сможем обрести в нём настоящий дом и забыть, кто мы и откуда.

— M., любые, 19 лет

Часть 2. Когда приходится искать и дом, и «дом».

Тем, кто уехал, пришлось заново искать дом: учиться жить на другом языке, привыкать к новым улицам, разбираться с документами, искать работу, друзей, любимую кофейню.

Но, даже когда жизнь постепенно налаживается, остается тоска по тому, что пришлось оставить: по людям, до которых теперь тысячи километров, по городу, запахам, привычным местам, вещам, из которых складывалось ощущение дома. По жизни, которую уже невозможно вернуть, потому что изменилась не только страна, но и вы сами.

В этих историях нет универсального опыта эмиграции. Для кого‑то отъезд стал спасением, для кого‑то — тяжелой необходимостью. Кто‑то наконец почувствовал себя в безопасности, а кто‑то до сих пор не знает, где теперь их дом. Но все они рассказывают о цене, которую приходится платить за возможность жить свободно и не бояться за своё будущее.

Я всю осознанную жизнь проходил под ощущением, что мне места в РФ нет, потому и чувство Родины у меня не сформировалось. А потом ещё и с семьей произошел разлад, и я жил несколько лет с чувством, что я бездомный, безродный и выброшенный на обочину. Когда началась война, я уже не был один, у меня был любимый человек, с которым мы жили вместе, с ним я обрел чувство дома, с ним вновь ощутил счастье жизни. А война занесла над моим счастьем ядерную боеголовку. Ибо стране нужен внутренний враг для слива негатива за войну. И что может быть лучше уязвимой социальной группы? А у нас соседи, они знают, что мы не "просто друзья" и не братья. Есть родственники, недовольные нашим нетрадиционным союзом. В конце‑концов есть те, кто ради палочной системы и закрытия нормы месяца не прочь поотлавливать таких, как мы.
Только объявили войну — мы подались на заграны и начали разрабатывать план побега. Средства имелись только накопленные, но копили мы на большие вещи, и их хватило, виза, самолет, прочие расходы. Военкомат ещё не очухался, еще не ловили так за причинное место категории В. И вот мы в Италии, 2022‑й был бешенным годом, а я человек с невидимой инвалидностью, которая нехило прогресснула. Три года с шелтерами, социальными программами и возней с документами, языком, работниками шелтера, соседями. Это… Это действительно для тех, кому больше ничего не осталось Кто не вернется, даже если захочется временами вздернуться от трудностей и проблем. Строить жизнь с нуля, без связей, без семьи, без друзей, по сути немыми из‑за недостатка языка. Это колоссальный труд. Это постоянная борьба за свои права, которые здесь работают, но о себе надо говорить и настаивать, иначе забудут, ведь вы не единственные беженцы.
Сейчас мы наконец‑то обрели почву под ногами, получаем плоды своих каторжных трудов: мирное небо над головой, нет охоты на ЛГБТК+ людей, мы просто ходим по улицам вместе, целуемся, держимся за руки. Мы семья, не скрывающаяся и не шифрующаяся. Нас не выцеливает государство, не преследуют и не вычисляют. Есть интернет открытый, в конце‑концов!
Да, мы и не планировали возвращаться туда, где мы никто для общества и государства. Но от того не становится легче терять старых друзей и знакомых. Кто‑то просто тихо не пишет, забив, кто‑то ушёл, посчитав, что, как все иммигрировавшие, буду считать их поддерживающими войну и власть (нет), кто‑то отвалился, потому что видимо завидовал, что у меня вышло вырваться в хорошее место. Не то, чтобы это было прям новое: терять людей из круга общения. Через одного всем нам из ЛГБТК+ приходилось с этим сталкиваться, если делали каминг‑аут или вас аутили.
В любом случае у всех своя жизнь. И я ни о чём не жалею, труды окупились и продолжают. Ещё многое предстоит сделать, но самое трудное в беженстве мы прошли с моим мужем и теперь можем просто жить и проходить обычные житейские проблемы, а не тот кромешный ужас, что нас ждал бы в стране происхождения.

— И., он/его, 29 лет

Февраль 22‑го я застал подростком — мне было 16, когда началась война. Я, находясь в депрессии без медицинской помощи, просто утопал в горе. Даже живя в Сибири, я всё равно полностью потерял свое чувство дома. Его не разбомбили, рядом с ним не летают дроны, я всё также живу, только страха и боли стало больше. Всё это время я живу две разных жизни. Вот я хожу на учебу и говорю о творчестве, борюсь с ментальными проблемами, просто пытаюсь выживать насколько могу, а вот я пытаюсь уехать, собираю документы, думаю, как на всё накопить, смогу ли я прожить здесь ещё год или надо собирать всё в охапку и бежать без оглядки. Моих знакомых обыскивали, конфисковали их телефоны, ноутбуки, мой телефон проверял фсбшник (благо я предварительно все зачищал).
Страны, в которой я жил больше нет. Больше нет моего дома. Но и сил бежать отсюда у меня тоже нет. Часто в шутку говорю, мол, вот уеду отсюда и сразу засяду в психушку надолго. В душе опасаюсь, что не выдержу, что оборву страдания сам…

— М., он/его, 21 год

Летом я скучаю по приятной прохладе левобережного холодного бриза
Осенью я жажду увидеть падающие кленовые листья на берёзовой аллее
Зимой я вспоминаю горку в парке на которой каталась в детстве
А сейчас… весной… я слышу голоса тех, кто остался

Я родилась и выросла в левобережном районе Москвы. Вспоминаю сейчас эти мосты, набережную и думаю — вот он мой маленький Питер — совсем не похож на остальную Москву.

Но как говорится, всё изменилось когда народ огня развязал специальную военную операцию.

Мне тяжело писать и вспоминать эти легкие дни, когда всё казалось простым и понятным. Главной проблемой был патч в доте и тупые одноклассники с которыми невозможно было найти общий язык.

Сейчас я живу в Казахстане. Денег едва хватает на аренду. Вещи уже год как не обновляла, но молюсь за них Нурглу! Авось дарует вечную жизнь.

Но даже сейчас. В нищите. Одна. Без друзей и родных которых слишком многое связывало с родиной я не жалею о своём отъезде. Лучше умереть свободной чем жить в рабстве. Чем потакать войне. Называть черное белым. Чем врать в лицо бариста, который спрашивает: "Как ваш день?"

Да… сейчас на бариста денег нет, но я сплю спокойнее зная, что НДС и прочие налоги в стране где я сейчас нахожусь, не идут на убийства мирных людей. Пусть и копейка!

Мне не дали закончить универ — посадили и угрожали.

У меня нет денег бежать дальше в Европу и жить там.

У меня нет будущего.

Как нет его и у тех кого мой "президент" назначил врагами. Но я верю… верю, что это что‑то значит. Моя жизнь. Моя идентичность. Моё сопротивление.

— S., она/её, 26 лет

Я никогда не хотела уезжать из России. Даже когда началась война, провожала друзей слезами, но не допускала мыслей об отъезде. В России я работала в школе. Вы представляете себе современную российскую школу? Сбор гумманитарки, письма солдатам, окопные свечи, разговоры о важном. Я сопротивлялась, саботировала указания администрации, не доносила информацию до детей, говорила, что мой класс в этом участвовать не будет или просто молча динамила очередное патриотическое мероприятие. Со временем это становилось всё сложнее и всё опаснее. И в какой‑то момент я уехала. До сих пор иногда думаю, что сдалась.

Мне очень повезло с эмиграцией — я уехала туда, где у меня уже были друзья. Они рассказывали, как жить в этой новой реальности, поддерживали, вытаскивали меня гулять и показывали город. Я была не одна, а со своими любимыми людьми. И все‑таки это не спасало от приступов депрессии, тоски и желания вернуться.

Сейчас я привыкла и стало проще. Я всё ещё не знаю, чего хочу больше: вернуться или остаться. Меня по прежнему очень злит, что я вынуждена оставить любимый город, родных и друзей, мою квартиру и книги из‑за того, что правительство РФ развязало войну. У меня как будто украли мою уютную, с любовью выстроенную реальность, мой маленький мир. Это, наверное, такая мелочь, по сравнению с разрушенными городами и погибшими людьми. Но всё равно больно.

— О., она/её

Я уехал. Была такая привилегия. Не хотел… но пришлось.

Я всё время думал, что менять места не так уж и страшно. Всё-таки жизнь на съёмных квартирах делает тебя чуть легче на подъём… Хотя, если честно, это я себя так успокаивал.

В день смерти Навального я раздавал свои вещи друзьям — всё, что не влезало в один чемодан и рюкзак. Двухметровое зеркало в резной деревянной оправе, найденное на Авито, теперь живёт у друзей. Диван, занавески, коллекция кружек и любимая медная турка нашли новый дом у родных мне людей. С одной стороны, вещи не жалко. С другой — именно они делали места, где я жил, домом.

Сейчас я не понимаю, где мой дом. Нашёл ли я друзей в эмиграции? Да. Нашёл ли я квартиру? Да. Нашёл ли я ощущение дома? Наверное, нет.

С момента эмиграции мне удалось побывать в разных местах, но нигде нет таких красивых закатов, как в родном городе. Я видел много уютных мест, но ни одно из них не может сравниться с любимой лавочкой в сквере недалеко от Покры.

Я купил новую медную турку, но кофе уже не такой вкусный, да и варить его не хочется.

Да, потихоньку реальность становится привычнее: учится язык, находятся любимые места в городе, выстраиваются новые круги общения. Вот только пока это не дом. В арендованной квартирке уже удобно и привычно, но это всё равно не то.

Я подружился с соседскими бабушками, которые выгуливают котов во дворе. Звучит как нормальность. Вот только делать квир*мероприятие и думать, как выводить людей, если придут менты, — это тоже моя нормальность. Без неё я почему‑то чувствую себя странно.

Все мои скиллы выживания как квира в России вдруг стали бесполезны. Я знаю, как бояться полиции, но не знаю, как идти на прайд, который не превращается в протест.

Я уже не дома. Я ещё не дома. И я не знаю, окажусь ли когда‑нибудь дома.

Я привык после любой поездки возвращаться в Нижний. Всегда. Я знал, что, как бы далеко ни уехал, всё равно вернусь в Нижний. А теперь этого уже не знаю.

Sorry, boys, my heart still belongs to Nizhny

Я не жалуюсь. Я привилегированный — могу не бояться за свою жизнь, выходя на улицу.

С отъездом всё чаще думаешь о доме. А потом вспоминаешь, что там не было безопасно. Но там были люди, с которыми и на расстрел идти не страшно. Кажется, именно они всё ещё мой дом.

— Т., он/они, 24 года

У каждых, кто уехали или остались, своя история, своя боль, свои потери, своя цена, которую пришлось заплатить за возможность жить дальше. Эти истории бессмысленно сравнивать и пытаться понять, что тяжелее: пытаться построить новую жизнь в чужой стране или выжить в родной.

Мы просто надеемся, что однажды никому не придется выбирать между безопасностью и домом, близкими и свободой, собой и своей страной. И что у каждых из нас появится дом — уютный, безопасный и свой.